А я сейчас пахну вишней,

А мир — по-моему — мятой.

Вдохни его! Слышишь? Слышишь?

Что? нет? не так? непонятно?

Что — думаешь, непохоже?

А! чувствуешь только вишню..

Ну, засыпай, мой хороший —

Мята — согласна — лишнее.

Слепой видит самый точный оттенок голоса,

Немой знает абсолютную цену слову,

Мертвому открывается Истина.

Странно как-то эта планета устроилась –

Благословенных терзает условиями,

Перед изгнанными заискивает.

Точно сказать, сколько кило

И чего – тебе вешать

Ты сможешь, как только лишишься всего

И даже надежды.

В промокшей прижавшейся к стеклу пятерне

Я вижу холмы и линии, по которым

Тебе ещё очень долго идти ко мне,

Но — всё-таки — путь проторен. Уже проторен.

Пусть будет пока по горло безликих дней,

Но станет луна на несколько жизней старше,

И ты придешь не куда-нибудь, а ко мне.

Прости, что об этом я не сказала раньше.

Мессир, на уставшую голову лезет только отчаянье..

Может быть, сон — иногда не самый страшный порок?

Впрочем, чую то место, где вскорости нить кончается,

И становится бесполезен любой болевой порог.

В этом смысле я тебе ближе, чем все твои жены,

Ты мне дороже планирующихся мужей.

В этом смысле мы с тобою больше похожи,

Чем те самые стулья в гостиной и отражения.

Мессир, ты — единственный, с кем я вообще не спорю —

Это нетронутый градус на шкалах моей души,

Приходящейся всякому, всюду и вечно впору,

Кто не может начать со своею собственной жить.

Ты меня знаешь дольше, чем даже я существую —

Мне никогда не понять твоего голубого дна.

Всё, что проходит мимо — проходит быстро и всуе:

Рок — исключенье из правил, жизнь — исключенье из сна.

Давнее наше знакомство служит плохую службу —

Ради призрачных остальных тянем свою канитель.

Я не знаю финала — рассказывать мне не нужно —

Для того, кто приходит к себе, только путь — и есть цель.

Кролик, милый, поговори со мной!

Из всех, с кем вместе причалил Ной,

Из всех, повязанных той путеводной звездой

Ты – единственный, кто способен слышать –

Может, поэтому, теперь ты спешишь так.

Я не буду жаловаться, как они, кролик.

Я не буду тебя пичкать собой до колик,

Заново и заново своё нутро мусолить –

Мне слишком дороги эти уши, способные слышать,

Ибо как говорилось выше..

Всё – молчу.

Это лучшее собеседничество.

Такая болезнь, милый, уже не лечится.

Но будучи возвращенкой – не перебежчицей,

Мне позволительно обратиться: Господи,

Прости – он слушает, я – юродствую.

Молчание. Всё – теперь только молчание.

Путь к озверению и одичанию,

Как спустя время напишут печатные

Разноформатные и всежанровые издания: «..очень жаль..

Сегодня исчез человек.. На месте.. был кролик.. молчал.

Впрочем, что ещё делать кролику?»